Сейчас: 04.12.2016, 01:51




Поиск:
Ответить на тему  [ Сообщений: 6 ] 
Автор Сообщение Совфарфор
 Если бы Наталья Данько вела дневник...
Сообщениеlorik » 19.01.2012, 21:54 
Не в сети
Авторитетный человек

Зарегистрирован: 13.11.2010, 17:37
Сообщения: 455
Страна: Незалежна
Город: Столица
Поблагодарили: 38 раз.
Документальная повесть.



DSC07487.JPG


Дневник.
Начат 2 сентября 1941 года.
Ленинград, канал Грибоедова, 9, кв. 57. Н. Я. Данько.
Решила вести дневник. Всегда с презрением относилась к дамочкам, жаждущим поведать о своих переживаниях и треволнениях. А сейчас сама пришла к этому. Война за меня решила.
Помню солнечный день 22 июня. Люди не отходят от репродукторов. И без конца, кажется, увертюру к "Руслану и Людмиле". Не знаю, смогу ли я теперь когда-нибудь ее слушать?
Потом аккуратно паковали коллекции заводского музея. Таскали ящики...
Завод в августе эвакуировали в Ирбит. Я не уехала с ними потому, что не могла покинуть маму и Елену. Боялась, что потеряемся.
Все оставшиеся отправились копать рвы и траншеи. Сначала у Мги и Колпина, потом у Кировского завода - у самого города. Меня не взяли из-за болезни...

Как это случилось? Еще весной все чувствовали, все понимали неизбежность войны. Понимали, но успокаивали себя, твердо веря в мощь Красной Армии. Верили, что не отдадим и куска своей земли, а врага будем бить на его территории. Бодро распевали "Если завтра война...", "Любимый город может спать спокойно..."

Помню, как уже к вечеру первого дня войны, шепотом, как важную военную тайну передавали друг другу "из самых достоверных источников" о нашем десанте под Берлином и революции в Германии. Разве могли мы тогда думать, что фашисты придут к Ленинграду...

А потом появились скупые и горькие сводки Совинформбюро. И рассказы вернувшихся с трудфронта, раненых в госпиталях. Про танки, на которых надо идти с простой бутылкой, наполненной зажигательной смесью. Про страшное небо, в котором тщетно искать краснозвездный самолет. И вот они у самых стен города... Как, почему это случилось?

Нам остается верить и жить. И будем жить.

Надеюсь, что дневник поможет теперь многое осмыслить заново.
А в трудные минуты позволит хоть ненадолго уйти в себя, дать отдохнуть нервам.

4 сентября. Мы уже как-то начали привыкать (если к этому можно привыкнуть) к ночным тревогам. Но сегодня днем вдруг без всякого объявления на улицах начали рваться бомбы. Это ужасно, когда раздается грохот и прямо на глазах медленно начинает отваливаться стена дома. И открывается кусок чужой жизни. Кровать, повисшая двумя ножками над пропастью, чей-то портрет на стене, тихо качающийся оранжевый абажур. Раненые, убитые, кровь на тротуаре. Маленькие дети, искалеченные взрывом...

Сегодня во время чая заспорили: с каких лет запоминает ребенок окружающий мир и свое детство. В споре я не участвовала. Не было желания и настроения. Но потом пыталась уйти в далекое прошлое и уточнить, с каких же лет, с какого дня помню себя ребенком.

Помню Волгу. Очень большую, широкую. Далекий, далекий другой берег, куда хочется перебраться. Там наверняка ждет что-то интересное и важное. Но к реке мне ходить запрещено. На берегу всегда толпятся какие-то большие мужчины с кожаными полочками на спинах. Они таскают мешки, ящики. Иногда собираются в кружок и о чем-то громко кричат. Чтобы я не ходила к реке, мама объясняет что мужики могут украсть меня. И я боюсь их - больших и страшных. Так я и не узнавала что-то очень важное, что было на том берегу.

Иногда по воскресным дням отец надевает праздничный черный костюм, мама повязывает мне на голову большой бант, и мы отправляемся в центр города смотреть картины. Их собрано много в большом белом доме. Дом называют "Галерея". Держась за руку отца, я хожу из комнаты в комнату и смотрю, смотрю на красивых женщин, на сердитых старух, на лесные поляны и тихие маленькие речки. Картин много. Мне хочется посмотреть все и с каждой жалко расстаться. Когда мы возвращаемся домой, отец сворачивает на боковую улицу и показывает мне желтый особняк: "Здесь, Наташенька, ты скоро будешь учиться рисовать..." И я задаю один и тот же вопрос: "А долго еще ждать?"

Это - мы живем в Саратове в 1898 году. Мне шесть лет. В тот год родилась Елена. А мне подарили большой альбом и коробку цветных карандашей. Мама рассказывала: я так любила рисовать, что почти совсем не играла с куклами. Поэтому отец решил отдать меня в рисовальную школу при местном Обществе изящных искусств.
Учиться в Саратове мне не пришлось. Осенью, когда соседские дети пошли в гимназию, мы, собрав все наши сундуки, корзины, баулы, поехали в Москву. Так захотел отец.

Мама не очень любит рассказывать о нем. Добрый, веселый, увлекающийся, он был слишком мягким и беспокойным. Его прекраснодушие и романтические воззрения, видимо, доставляли маме немало хлопот. А я помню, как радовалась, когда отец иногда доставал из футляра свою скрипку и начинал играть старинные романсы или народные песни. Чаще всего украинские.

Из детских воспоминаний о Москве у мен остались в памяти только два. Как мне первый раз в жизни подарили большую коробку с цветными брусочками пластилина. Боже, сколько зверушек и человечков слепила я тогда. Отец хвалил меня, но каждый раз с осуждением добавлял: "Ты совсем забросила рисование... Нехорошо... нехорошо..." И говорил этот таким тоном, будто может случиться большая беда. Второе воспоминание: мы идем по Кузнецкому мосту. Сияют на солнце стекла огромных витрин. Всюду вывески,вывески. Многие с иностранными словами. А вокруг женщины в огромных шляпах с цветами и даже маленькими птичками на широченных полях. Очень приятно пахнет духами. И все нарядно и весело. Мы идем на Рождественку - улицу, сбегающую от Кузнецкого к Трубной площади. Там, в глубине двора, за красивой чугунной решеткой трехэтажный дом Строгановского художественного училища. Отец бережно несет коробку с моими пластилиновыми зверушками и альбомы с рисунками. Мы идем сдавать экзамен.

Наверное, я очень волновалась. Запомнила только, как какой-то мужчина с бородкой клинышком дал мне лист фанеры с наколотой плотной белой бумагой, очень мягкий карандаш и велел нарисовать гипсовую голову, стоявшую на столе. Когда я кончила, он сказал мне "Молодец!" и погладил по голове, чуть не смяв бант. Мы шли домой, и мне очень хотелось прыгать на одной ножке. От сознания, что все позади. Но я понимала, что это неприлично.

Уже много лет спустя я узнала, что папа водил меня в общедоступные воскресные классы рисования при Училище. Но, увы, и там мне учиться тоже не пришлось. Летом отец решил переехать в Вильну. Помню, как я горько рыдала от обиды. И только мама чуть утешила меня, сказав, что в Вильне тоже есть художественные школы, и я обязательно буду там учиться.

Какая сила гнала моего отца - Якова Афанасьевича Данько по бескрайним просторам России?
Я родилась в Тифлисе, куда родители переехали из Самары. Из Тифлиса они перебрались в Саратов. Оттуда в Москву. Потом в Вильну. Из Вильны в Киев. Нет, это не было погоней за призрачным счастьем. Кое-кто из сослуживцев отца, не понимавших его, обвинял Якова Данько в отсутствии "здравого смысла", а он понимал этот "смысл" как тяжкий груз привычных, закоснелых понятий и установлений вчерашнего дня, мешающий всему новому и справедливому. Отец по духу, по убеждениям был революционером-романтиком и всегда, всюду безуспешно искал разумной справедливости во всем.

Мама рассказывала, что когда они переехали в Тифлис, ближайшими друзьями дома, очень скоро, конечно, стали политические поднадзорные - последние народники, социалисты-утописты Н. М. Флеров, А. М. Калюжный, бесстрашный труженик В. В. Берви-Флеровский. Его "Азбукой социальных наук" зачитывалась тогда вся Россия. Именно с их помощью, под их влиянием окончательно сформировались общественные взгляды отца.

Поселились родители в маленьком домике неподалеку от Вэрийского моста. Днем по нему, гремя колокольцами, тянулись караваны верблюдов с бурдюками и бочками, полными бакинской нефтью. Маленькие ишаки, совсем невидные под огромными корзинами с виноградом, оглашали все окрест истошными криками. А по вечерам из духана у моста доносились музыка и зажигательные вскрики.

Родители целый день работали на железнодорожной станции, а со мной оставалась молоденькая няня Матрена.

Однажды сослуживец отца Началов попросил приютить своего знакомого молодого человека, только, только пешком пришедшего в Тифлис. Он объявился в доме со всем своим имуществом - двумя связками книг. Высокий, худой, чуть сутулый. Звали его Алексей Максимович Пешков. Так поселился у родителей будущий писатель Максим Горький.

В дни, когда жилец был свободен, он принимался помогать Матрене - то воды принесет, то огонь разведет, то котлеты порубит. А то посадит меня на плечо, заберет бутылочку с молоком, разные детские принадлежности и уйдет на несколько часов на гору святого Давида. Я этого, конечно, не помню и знаю только из рассказов мамы.
Друзья приходили в дом родителей чуть ли не каждый вечер. Часы пролетали в спорах, обсуждении прочитанного. В открытом и дружеском общении людей определялись привязанности, вкусы, взгляды на окружающий мир. Было то, что мы обычно называем духовной жизнью. Мне кажется, именно тогда в характере отца окончательно укрепилось беспокойное желание жить только по справедливости. Отсюда его метания в поисках такого места, такой земли, где обитают свобода и честность. Мама утверждает, что Данко, легенду о котором Горький начал писать еще в Тифлисе, многими чертами напоминает отца.

Отцовский романтизм наследовала Елена. Я, вероятно, - в маму. Этим, видимо, и объясняются наши частые споры.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Re: Если бы Наталья Данько вела дневник...
Сообщениеlorik » 24.01.2012, 20:51 
Не в сети
Авторитетный человек

Зарегистрирован: 13.11.2010, 17:37
Сообщения: 455
Страна: Незалежна
Город: Столица
Поблагодарили: 38 раз.
Есть что-то завораживающее в воспоминаниях. Так притягивает, заставляя забыть течение времени, огонь костра или вечный плеск морских волн о берег. Воспоминания как большой клубок ниток.Ухватил кончик и потянулась нитка, покатился клубок, уменьшаясь в объеме. Тянешь и никогда не знаешь, когда нитка оборвется. Потом свяжешь с новым кончиком и снова покатился клубок. Человек не может без прошлого, без воспоминаний. Особенно в тяжкие дни и часы. Вот и сегодня я вяжу свои узелки и разматываю клубок воспоминаний. Шарю по закоулкам памяти, стараюсь выискать что-нибудь приятное, радостное. Это успокаивает, отвлекает от мрачных мыслей.

Четырнадцатилетней девочкой я любила бродить по кривым улочкам старой Вильны. Ведет тебя булыжная мостовая и вдруг за поворотом дарит свидание со старинной дубовой дверью в затейливой раме из резного камня или вдруг широкие приземистые ворота открывают путь в маленький дворик, опоясанный открытыми совсем не северными галереями. А то чуть ли не на твоих ресницах зависнет какая-нибудь причудливая позолоченная вывеска - то поросенок, то крендель. Капризно изгибаясь, продолжает вести тебя улочка и неожиданно открывает чудо - костел святой Анны.

Каменное узорочье трех легких, невесомых шпилей. Перед костелом можно стоять часами.

Однажды я отправилась в собор Петра и Павла. В соборе было пусто, и мои шаги гулко раздавались в тишине. Неожиданно мне показалось , что многочисленные каменные фигуры, украшавшие собор, разом взглянули на меня сердито и недружелюбно. Я испугалась и выбежала. Потом приходила туда много, много раз любоваться этими статуями резанными из камня цветочными гирляндами. Может, тогда и там мне особенно захотелось стать художником.

В этот год я начала занятия в студии местного скульптора Ялмара Янсона. Наскоро пообедав, с радостью бежала к нему. Теперь мне кажется, что у Янсона я занималась с большим удовольствием, чем в гимназии. Три года пролетели очень быстро. Но он успел поставить мне рисунок и научить чувствовать объем.

Нет худа без добра. Не реши отец продолжать свои поиски счастья и не начни готовиться к переезду в Киев, я, может, так и осталась бы навсегда в Вильне. И еще неизвестно, что из меня получилось бы. В Киев мне ехать не хотелось, но и оставаться в Вильне - не желала. В семнадцать лет чувствуешь себя взрослой, все понимающей, все знающей и умеющей принимать разумные решения. Я твердо решила ехать в Петербург и поступать в Академию художеств. Как меня отговаривала мама, как плакала! Но искусство казалось мне единственным интересным делом в жизни, а ученье ему - счастьем. И я не изменила своего решения.

Любопытно, что Елена в свои семнадцать лет повторила мой шаг. Точно так же уехала из Киева в Москву учиться живописи.

А экзамены в Академию я не сдала - уроков Янсона оказалось недостаточно. Отчаяния не было. Только злость и желание учиться дальше. Пусть не в Академии, но - в столице. И я пришла в студию к Марии Львовне Диллон.

Почему к ней? Может, потому, что родилась она в Литве, в Поневеже. Для меня, приехавшей из Вильны, было в этом что-то даже символическое. А скорее всего потому, что Диллон - женщина, первая женщина-скульптор в России. Идти в студию к мужчине я стеснялась, даже боялась немного. В те годы Мария Львовна была уже знаменита. Ее небольшие композиции пользовались успехом среди тех, кто определял тогдашнюю моду. Незадолго перед этим она вернулась из Парижа, где лепила фигуру композитора Шарля Гуно для памятника. Сейчас, по прошествии тридцати с небольшим лет мне трудно припомнить, когда и по какому поводу возник внутренний протест против Марии Львовны. То ли из-за обстановки ее мастерской, напоминавшей скорее салон, то ли из-за ее вечного стремления быть модной, а может, из-за постоянных светских разговоров? Не знаю, не помню. Только в один прекрасный день вместо того, чтобы идти на занятия в студию Диллон, я повернула в другую сторону и пошла проситься в ученики к скульптору Леониду Шервуду, который занимался когда-то у Родена. Позже мне рассказывали, что Леонид Владимирович считал меня очень талантливой и работоспособной, хвалил мою память и острый взгляд на натуру...

Отбой. Кончился налет. Метроном снова постукивает как здоровое сердце. Можно идти домой. Если он уцелел.За писанием не заметила, как пролетела ночь. Так легче. Не слышишь плача детей и тревожного шепота стариков.

Сегодня 5 сентября. Пятница. Елена пошла в Союз писателей и унесла в сумочке все продуктовые карточки. Могла обронить. Могли украсть. Я сказала ей все, что думаю о ее безалаберности. Мы опять не разговариваем. Говорят, что нас будут эвакуировать в Саратов.

Очень страшно сидеть в подвале, когда там наверху все грохочет и рушится. Страшно от мысли, что эта плохо освещенная котельная может стать могилой. И смерть медленная, ужасная от удушья. Лучше об этом не думать. Лучше вспоминать то, что было хорошего.

Поездка в Италию... Даже не верится, что это было наяву, а не во сне.

У Шервуду я училась недолго. Надо было жить, зарабатывать деньги. И, поняв все это, Леонид Владимирович сам порекомендовал меня скульптору Василию Васильевичу Кузнецову. Он тогда становился модным. С ним охотно сотрудничали А. Н. Бенуа, архитекторы И. А. Фомин, А.В. Щусев. Заказов было столько, что Кузнецов сплошь да рядом от них отказывался. Выбирал, что интересно. Своих учеников называл помощниками и выплачивал жалованье. Так неожиданно у меня все наладилось - и учеба, и заработок. Работали мы с увлечением и весело. В мастерской все время стоял смех. Атмосферу легкости и веселья создавал сам Василий Васильевич - молодой и обаятельный.

В феврале 1911 года Василий Васильевич должен был ехать в Рим и Турин. Оформлять русские павильоны на Всемирных выставках. С собой он взял меня и Машу Понтениус. Нежданно-негаданно свалившееся счастье.

Помню первое впечатление от встречи с Миланским собором. Гора мраморного кружева. Слишком изысканно, слишком красиво. Не задерживаясь около него, чуть ли не бегом, заспешили к монастырю Санта Мария делла Грацие. Там в трапезной - "Тайная вечеря" Леонардо да Винчи.

В Италии поражало все: люди, архитектура, природа. По-моему, золотой фон на старинных итальянских иконах это перенесенный на доску кусок полуденного сиенского неба - сияющего, расплавленного.

Самое большое впечатление произвела на меня Флоренция. Приехали мы туда поздно вечером. А утром, когда вышла на балкон, - застыла в изумлении: громадный купол Брунеллески парил над еще дремлющим городом, а вокруг, на горизонте, в легкой дымке виднелись горы и кипарисы. После завтрака тут же пошли в капеллу Медичи. Немного подождали, пока не ушла группа каких-то шумных туристов и остались одни. Белые стены, окаймленные темно-коричневым мрамором, тишина, прохлада. Есть что-то в гробницах Медичи, в этих мраморных фигурах, что заставляет погрузиться в молчаливое раздумье. Долгое созерцание возлежащих на саркофагах грозного, устрашающего "Дня" и погруженного в тяжкие думы "Вечера" предписано самим мастерством скульптора. Кажется, в 25-м году я осмелилась на слабое подражание. Попыталась сделать нечто похожее в настольных часах. Но, увы...

И все же каждый день, каждый час пребывания в Италии был для меня напряженной учебой. Каждое творение великих мастеров я подвергала тщательному анализу.

Убеждена: художник должен видеть другие земли, музеи, другую культуру. Для настоящего мастера мировая художественная культура - единое целое. Это не пирог с начинкой, который можно резать на отдельные куски. Хорошее знание и понимание наследия прошлого подобно нити Ариадны выводят художника в будущее. Обрыв этой нити невозможен. Фашистам никогда не удастся разрушить, уничтожить культуру. Это - остановить ход истории.

Кончится война, и мы будем ездить по всему миру, будем возить молодых, учить их, воспитывать в них доброту и чувство прекрасного. Но когда она кончится эта проклятая война? Когда? Говорят, немцы уже у больницы Фореля. Это всего шесть километров до Путиловского и чуть больше десяти, напрямую, до нашего дома...

9 сентября. Вторник. Вчера был ад. Объявили тревогу, около семи вечера. Начался такой грохот, который никто никогда не слышал. Казалось, еще минута, другая и сойдешь с ума. Хотелось куда-то броситься и кричать, кричать: "Перестаньте! Что вы делаете? Вы с ума сошли!" Надо было много сил, чтобы сдержаться, не завопить во весь голос. На Петроградской стороне и за Обводным каналом встали черные и бурые облака дыма. Они росли и поднимались все выше. Полетели и черные хлопья. Вокруг все пропиталось противным запахом гари. Не знаю, хватит ли сил выдержать это еще раз...

Только что узнала - горят Бадаевские склады, куда зачем-то свезли запасы муки, сахара, масла. Кому пришла в голову эта чудовищная идея? Дорого, очень дорого нам это обойдется...

Говорят, что фашисты захватили Шлиссельбург. Неужто замкнули кольцо?..


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Re: Если бы Наталья Данько вела дневник...
Сообщениеlorik » 28.01.2012, 19:51 
Не в сети
Авторитетный человек

Зарегистрирован: 13.11.2010, 17:37
Сообщения: 455
Страна: Незалежна
Город: Столица
Поблагодарили: 38 раз.
12 сентября. Пятница. Сегодня второе снижение нормы на продукты. Рабочим по 500 граммов хлеба, служащим и детям до 12 лет - 300, иждивенцам - 250.
Шепотом передают, что взяты Стрельна и Урицк. Это уже окраины. Туда трамвай ходит. Неужели не удержим? Нельзя об этом думать. Они не должны войти. Не смогут, не имеют права...

Рядом с Сенатом на Неве стоит большой трехтрубный военный корабль. Памятник Петру закрыт огромным деревянным футляром. Окна Кунсткамеры забиты фанерой. На фоне темной Невы она кажется очень светлой. Меншиков дворец смотрит черными оконными проемами. Выбиты стекла. И это почему-то пугает меня. Поредел Румянцевский парк. Там теперь воинская часть.

Видны машины, солдаты. И только древние, мудрые сфинксы философически сторожат пустынную набережную и тяжелые невские волны. О чем они думают, столь много повидавшие на своем веку...

Снова подвал. Снова пронзительный плач напуганной девочки. Шепот, вздохи. Какая это по счету бессонная ночь? Что погибнет сегодня? Исаакий, Казанский, Эрмитаж?

Помню, как, вернувшись из Италии, счастливая, радостная, переполненная впечатлениями, я вдруг была потрясена по-новому открывшейся красотой Петербурга. Перламутровое свечение белой ночи скрадывало, размывало мелкие детали архитектурного убранства, подчеркивая графичность объемов дворцов и храмов. Серебристая Нева отражала черную ленту Петропавловки, темно-красный Зимний и желтое с белым Адмиралтейство. В этом причудливом, неверном свете казалось, что город подобен гигантскому кораблю. А два его сияющих шпиля, как две мачты. И весь Петербург медленно, торжественно плывет куда-то...

Ощущение счастья тогда долго не покидало меня. Все слилось воедино: впечатления от Италии, радость возвращения домой, обретенная вдруг легкость в работе. А заказов у Василия Васильевича стало еще больше. Мы лепили барельефы для дома Щербатова в Москве на Новинском бульваре, Абамелек-Лазарева - в Петербурге на Мойке, особняка Половцева на Каменном острове и многое другое. Ничто не предвещало изменений. Разве я могла предполагать,, что очень скоро оставлю гранит и мрамор и целиком посвящу себя хрупкому нежному фарфору...

Летом 1914-го Кузнецовы вместе с детьми сняли дачу в местечке Койвисто. По воскресеньям я нередко и всегда с радостью ездила к ним. Каждый раз жена Василия Васильевича, Людмила Давыдовна Бурлюк, напоминала мне: "Мы ждем вас. Приезжайте обязательно. Вы так весело и заразительно смеетесь" У меня до сих пор ощущение, что в Койвисто царило вечное веселье.

Приезжала туда и сестра Василия Васильевича - Наталия Васильевна Кузнецова. Она работала в ту пору в химической лаборатории Императорского фарфорового завода. Однажды Наталия Васильевна привезла с собой Евгения Евгеньевича Лансере. Верный "мирискусник" недавно был назначен художественным руководителем завода. Тихим голосом он делился своими мечтами и планами будущих преобразований. В тот день Лансере предложил Василию Васильевичу возглавить скульптурную мастерскую завода.

13 сентября. Сегодня получили с мамой повестку.
"Н. Я. Данько, О. И. Просвирякова. Районная комиссия по эвакувации обязывает вас выехать из гор. Ленинграда в гор. Ташкент на все время войны в порядке эвакуации населения. Вам надлежит 24 сентября с. г. явиться в комиссию для получения эвакуационного удостоверения и посадочного талона".

Елена тоже едет в Ташкент. Вчера она получила удостоверение в Союзе писателей. В комиссию за талоном пойдем вместе.

Настала пора собираться. Что брать, что оставлять?... Голова идет кругом. А как быть с моими работами...

Только что пришла Зоя Лодий. Говорит шепотом. (Неужто навсегда? Ведь какой красоты был у нее голос.) Днем, когда она была у себя на кафедре в Консерватории, снаряд попал в ее дом. Квартиры больше нет. Она будет жить у себя в классе. Сегодня останется ночевать у нас. Принесла нам с Леной билеты на завтра в Большой зал филармонии...

Десять лет назад нас познакомила пианистка Тамара Салтыкова. И с первого же дня Зоя Петровна покорила меня. В ней чувствуется порода. Я даже чуть-чуть завидую ей, ее умению держаться. Каждый ее жест, каждая фраза - свидетельство стоящих зя ней многих поколений петербургских интеллигентов. Ее прадед, Петр Дмитриевич Лодий, был деканом философско-юридического факультета столичного университета; дед, Андрей Петрович - певец, любимый ученик Михаила Глинки и первый исполнитель его романсов; певцом был и ее отец Петр Андреевич. Зоя - блистательный продолжатель семейных традиций.

Я восхищаюсь Зоиной выдержкой. О разрушениях в городе она говорит так, будто хулиганы что-то разломали, разбили в ее собственной квартире. Тяжело, грустно. Но жизнь продолжается потому, что существует искусство.

Когда началась первая мировая война, быстро прекратили свое существование и частные архитекторские бюро и скульптурные мастерские. Прекратились заказы и Василию Васильевичу. Вот тогда он и решил принять предложение Лансере. Завод обеспечивал постоянный заработок и возможность заниматься любимым делом - скульптурой. Вдобавок ко всему в новом еще неизвестном материале.

Дав Лансере согласие, Василий Васильевич с упоением рассказывал, что и как будет делать. Действительно, уже много лет художественные мастерские завода не создавали ничего особенно заслуживающего внимания. Если мне не изменяет память, то, кажется, уже в первом номере журнала "Мир искусства" за 1901 год, в довольно запальчивой статье, посвященной Всемирной выставке, говорилось, что Россия продемонстрировала свою полную немощность в искусстве фарфора. (Не забыть напомнить Елене забрать с собой архивные выписки по истории русского фарфора!)...

У фарфора, как у каждого материала, свои особенности. Блестящая белизна с мягким мерцающим блеском. Плавность, текучесть линий. Прочность и вместе с тем почти осязаемая хрупкость материала. Работа с фарфором резко отличается от приемов выполнения скульптуры из гранита, мрамора, мягкого известняка и даже дерева. Постичь эти особенности и создать в фарфоре совершенно новую камерную скульптуру - привлекло меня.

Первого февраля 1915 года я пришла на работу в скульптурную мастерскую Императорского завода к Василию Васильевичу Кузнецову.

У меня так и не сохранилась моя первая проба в фарфоре. Надменная красавица начала девятнадцатого столетия любуется сидящим у нее на руке попугаем. Мы лепили ее вместе с Кузнецовым. Потом уже самостоятельно - танцующих крестьянок для большой вазы - украшения стола, Surtout de table. Пластика этих работ лаконична, а композиция - статична. Рука еще не привыкла к новому материалу, и казалось, что фигурки скорее вырезаны из дерева, а не вылеплены из пластичного фарфора. Правда, через пять лет Василий Васильевич нарочито подчеркнул этот прием русской народной игрушки. Он создал небольшую забавную группу "Ткачиха, Повариха и Бабариха" из "Сказки о царе Салтане".

В конце 15-го года я подыскала себе небольшую квартиру неподалеку от завода на Шлиссельбургском тракте, или, как он теперь называется, проспект Обуховской обороны. Когда-то неслись по тракту страшные черные кареты в окружении всадников с шашками наголо. Везли в крепость государственных преступников. А потом стал бегать по нему маленький деловитый паровичок, таща за собой несколько миниатюрных вагончиков. Всем доступная связь окраины с городом.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Re: Если бы Наталья Данько вела дневник...
Сообщениеlorik » 03.02.2012, 21:27 
Не в сети
Авторитетный человек

Зарегистрирован: 13.11.2010, 17:37
Сообщения: 455
Страна: Незалежна
Город: Столица
Поблагодарили: 38 раз.
Решила. Коробку со своими работами сдам на хранение в Русский музей. А некоторые вторые экземпляры упакую и отнесу Любе Шапориной. Она уезжать не собирается. Может, что-то уцелеет...

Еще не так давно, перед самой войной, я как-то пожалела, что в свое время раздарила свои первые работы. Сейчас понимаю - поступила правильно. Кому-то доставила, пусть маленькую, но радость. А вдруг у кого-нибудь что-то сохранится. Эти первые послереволюционные работы были для меня самыми трудными. Именно тогда предстояло решить: для кого работать? Как? Что делать?

Если меня спросят, как я встретила Революцию, то отвечу: радостно и растерянно. Радостно потому, что, наконец-то, реальностью стали усвоенные с детства великие понятия - Свобода, Равенство, Братство. Растерянно, потому, что необходимо было сразу, безотлагательно решать множество сложнейших задач. Шла борьба партий, в которой я ничего не понимала. Правда, сердцем чувствовала: настала новая эпоха и потому жить и работать надо по новому. Но как по-новому - не знала. Да и объяснить мне тогда вряд ли кто мог.

С марта 1917-го завод наш стал называться "Петроградский фарфоровый". Во дворе, в цехах шли бесконечные собрания и митинги. Принимали обращения, резолюции.

Требовали от правительства помощи сырьем, деньгами. Руководителем скульптурного цеха выбрали Василия Васильевича, живописного - Рудольфа Федоровича Вильде. А Евгений Евгеньевич вскорости уехал на Кавказ.

В город выезжала тогда редко. Не хотела лишний раз волновать маму. Да и всякая поездка была сопряжена с трудностями. Помню только, кажется, под самый Новый 1918-й год слушала доклад Луначарского о роли интеллигенции в революции. Раз запомнила, значит произвел большое впечатление.

Все же решающей для меня стала статья Александра Александровича Блока "Интеллигенция и революция" в газете "Знамя труда": "Дело художника, обязанность художника - слушать музыку Революции!" Быть со своим народом в радости и горе, творить для него - вот окончательное решение, которое я приняла.

К этому времени при Отделе изобразительных искусств Наркомата просвещения создали специальную группу помощи заводу. В нее вошли художники Давид Штеренберг, Натан Альтман, художественный критик Николай Пунин, журналистка Лариса Рейснер и нарком Луначарский. Они наметили программу действий: создавать произведения искусства, способные принести радость, красоту и революционные идеи в каждую семью. Фарфоровые изделия, тиражируемые в сотнях и тысячах экземпляров, как нельзя лучше отвечали этой задаче.

Полтора столетия дорогой и нарядный фарфор украшал столовые и буфеты в дворцах и особняках центра города. Теперь нашим изделиям предстояло войти в жилые комнаты городских окраин. Фарфор должен был стать доступным, понятным и желанным для всех. Конечно, самой необходимой была посуда. Приобщаясь к духу времени, живописцы стали ярко расписывать ее революционными эмблемами и лозунгами. Говорили, что лозунги эти отобрал лично В. И. Ленин. Такой агитационный фарфор, отдаляясь с одной стороны от быта, привлекал вместе с тем внимание нового покупателя. Становился понятным ему.

А вот что же делать нам, скульпторам, оставалось неясным. Подсказал А. В. Луначарский: "Надо создавать формы, удобные для выполнения, которые представляли бы демократические формы искусства и могли бы без больших затрат умножаться почти неограниченно".

Принялась я лепить кружки, солонки, горчичницы. Из одной такой кружки "Молоко" мама до сих пор с удовольствием пьет чай. По совету Чехонина делала фарфоровые трубки для курения в виде женских головок, ручки для зонтиков. Они получались необычными, красивыми. Даже газета "Жизнь искусства" писала о них. Лепила, а сама понимала - не то. Попыталась сделать пепельницу: крестьянка в красной юбке и белой блузе сидит, приподняв фартук за углы. Изящно и красиво. Но в душе все же таилось сомнение: то ли это, что нужно революции. Ведь подобную пепельницу я могла создать и три, и пять, и десять лет назад...

Одним из символов Революции был матрос, с огромным маузером на боку, с винтовкой, в бушлате, перекрещенном лентами с патронами. И я решила вылепить фигурку матроса, но уже не как носителя силы и диктата, а как образ нового радостного и счастливого будущего: в синей рубахе, в черных клешах, с букетом алых цветов в руках и надписью "Севастополь" на бескозырке. Тогда же сделала чернильницу: молодая крестьянка в красном сарафане и белой рубахе, притомившись от жатвы, прилегла на снопы. Меня хвалили. Но в душе по-прежнему таилось сомнение: кому нужна в тяжкие дни начавшейся гражданской войны эта изящная и дорогая чернильница...

Не знаю, как долго длились бы мои метания и поиски, если бы не Сергей Васильевич Чехонин. Он пришел на завод художественным руководителем в середине августа 1918 года.

Своим чуть монгольским лицом, со слегка раскосыми глазами, он почему-то напоминал мне японского дипломата. Может, поэтому на первых порах у меня возникло к нему какое-то недоверие. Но очень скоро оно исчезло полностью.

Подкупили присущие ему яркое жизнелюбие, активная доброжелательность и удивительная многогранность таланта. Я просто поразилась, сколь быстро почувствовал он особенности фарфора.

Чехонин принял Революцию, как русский интеллигент, считавший долгом в любой ситуации быть всегда со своим народом. Не стремился подладиться к революционным малограмотным массам. Всегда оставался самим собой - строгим, подчас даже суховатым, честным. И мне кажется, что А. Эфрос в своей статье о Сергее Васильевиче чуточку зло написал, что он наложил на александровский мундир эмблемы серпа и молота и убежденно в таком наряде вошел в строй рабоче-крестьянской государственности. Не изменив себя, Чехонин не изменил себе. Он перенес на фарфор свою строгую книжную графику, и на блестящем, ослепительно белом фоне еще ярче, еще чернее засверкал его штрих.

Надо было видеть, как легко и безошибочно двигалась его кисть, когда он садился за роспись; как точно, учитывая форму чашки, наносил на ее поверхность сложный графический узор. Думаю, что вовсе не случайно росписи по фарфору отдал Сергей Васильевич после графики большую часть своей творческой жизни.

Его приход стал счастьем для завода. У него было какое-то удивительное чутье на людей, понимающих фарфор. Мало того, что сам открыл новый путь в росписи, он показал его другим и повел многих за собой. Большинство из тех художников, кого он уговорил работать на заводе, сказало свое интересное и самобытное слово в искусстве. С приходом Сергея Васильевича начался новый период в истории русского фарфора...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Re: Если бы Наталья Данько вела дневник...
Сообщениеlorik » 07.02.2012, 18:34 
Не в сети
Авторитетный человек

Зарегистрирован: 13.11.2010, 17:37
Сообщения: 455
Страна: Незалежна
Город: Столица
Поблагодарили: 38 раз.
Когда закончится война, я уговорю Елену написать о нем книгу. Его жизнь - роман.

Сын машиниста. Знаком с Репиным. Работает в керамической мастерской Мамонтова вместе с Врубелем и Головиным. График. Мастер миниатюр по эмали и руководитель школы в Ростове-Ярославском. Говорят, за границей сделал какое-то замечательное открытие нового способа печати по ткани. Удивительно многосторонний человек...

Именно Сергей Васильевич предложил Кузнецову и мне лепить скульптурные портреты "великим людям в области революции".

Василий Васильевич вылепил бюст Карла Маркса и Карла Либкнехта, а я - Николая Новикова. По-моему, творение Кузнецова было первым общедоступным скульптурным портретом Маркса в России. Конечно, он привлек всеобщее внимание. Петроградская "Красная газета" писала, что настольный бюст Карла Маркса пользуется большим успехом. А про мою работу - ни слова. Впрочем, это понятно. Маркс для всех был символом революции и светлого будущего. А Новикова знал небольшой круг интеллигенции.

Тогда же решила сделать портреты казненных декабристов. На прямоугольном пласте вылепила пять рельефных профилей. Так, как они были награвированы на обложке "Полярной звезды" Герцена. Только после обжига поняла, портреты не обязательно было делать в фарфоре. Особенностей материала я не учла.

В конце года после моих настоятельных и частых писем наконец-то приехала из Москвы Елена. В такое время лучше всем было быть вместе. Елена выглядела грустной и подавленной своим оборвавшимся романом. Я ее тут же устроила на завод в живописный цех. Во-первых - талоны 1-й категории, а во-вторых - нельзя было оставлять ее наедине со своими воспоминаниями.

Чтобы как-то развлечь Елену, мы стали частенько выезжать в город на выставки, поэтические вечера и лекции. Их тогда читали всюду на самые различные темы.

Город казался страшным. Старые петербургские вывески еще висели на своих местах. Но за витринами магазинов ничего, кроме пыли и мрака, не было. Погруженный во тьму стоял опустелый, наводящий ужас Гостиный двор. На перекрестках горели костры, бросая вокруг тревожные красные отблески. У костров грелись вооруженные люди. И неизвестно откуда все время слышалась ружейная стрельба. Почему-то костры прозвали "революционными" и горели они, как я помню, чуть ли не до самого мая.

Вечерами, когда мы оставались дома, Елена рассказывала о своих занятиях у офортиста Маганари, учившегося когда-то у Левитана, пересказывали лекции искусствоведа Алексея Сидорова, которые слушала в Москве. Рассказчик она великолепный. Умеет подметить характерные жесты, детали, словечки. Люди сразу предстают объемными, живыми...

В Елене была та живость, которой подчас не хватало мне. Она всегда легче сходилась с людьми, чем я. Именно благодаря Елене я обрела нескольких верных друзей.

Кажется, в конце 1919-го , когда Елена еще не могла окончательно решить, чему отдать предпочтение: живописи по фарфору или литературе, она встретилась и познакомилась с Любой Шапориной-Яковлевой. В ту пору Любовь Васильевна создавала кукольный театр. Увлекающаяся Елена тут же решила написать пьесу для детей. И уже через месяц сказка "Красная шапочка" в стихах была готова. "Шапочка" всем понравилась, а музыку к спектаклю написал Юрий Александрович Шапорин.

В начале февраля 1920 г. Елена отнесла в театр новую пьесу: "Сказка о Емеле-дурачке". Для постановки предстояло вырезать головки новых кукол. Я с увлечением принялась за работу. Но, увы, когда принесла готовые головки в театр. Елизавета Сергеевна Кругликова, которая писала декорации и костюмы, довольно строго заявила: "Ваша привычка к глине, к фарфоровой скульптуре приводит к измельчанию формы, что театральной кукле противопоказано..."

Премьера "Емели" состоялась в апреле без моих кукол. Зато в Любе я обрела надежного друга...

Только что слышала по радио Анну Андреевну Ахматову. Глубокий, трагичный и гордый голос. Она обращалась к нам, женщинам Ленинграда. "Мои дорогие согражданки... Вот уже больше месяца как враг грозит нашему городу пленом, наносит ему тяжелые раны. Город Петра, город Ленина, город Пушкина, Достоевского и Блока, городу великой культуры... Я, как и все вы сейчас, живу одной верой в то, когда я вижу ленинградских женщин..." Несколько коротких минут, а какой заряд энергии и воли. Счастлива, что судьба свела меня с Анной Андреевной и она приняла меня.

На фронте очень тяжело. Снаряды рвутся на Марсовом поле и на Невском около "Публички". Ходят самые разные слухи, писать о которых даже не хочется. Говорят, что оставили Павловск и Царское.

В юности я больше любила Павловск. Царское подавляло меня своей помпезностью и многолюдством. А в Павловске царствовали покой и уединение. Но однажды Эрих Федорович Голлербах раскрыл мне душу и красоту Царского. Открытие случилось весной 1927 года, незадолго до выхода чудной книжечки Эриха Федоровича "Город муз". Мы приехали сюда втроем: Чехонин, Голлербах и я. Сергей Васильевич собирался к отъезду в Париж, где на следующий год должна была открыться выставка "Советский фарфор и плакат". Он и уговорил нас посетить Царское.

Сразу пошли осмотреть дворец. В залах было пустынно и тихо. Но может под воздействием рассказов нашего чичероне они вдруг начали наполняться дамами и кавалерами. В хрустальных подвесках засверкали отблески свечей и стал ощутим терпкий аромат духов, курений, горячего воска. Я и сейчас как будто слышу чуть глуховатый голос Эриха Федоровича и вижу перед собой картину утренних часов стареющей Екатерины II: толстая старуха в гродетуровом шлафроке и батистовом чепце, надетом слегка набекрень, выплывает из спальни в серебряный кабинет. На маркетрированном бобике дымится чашка крепчайшего кофе, на подносе лежат письма с сургучными печатями, лупа. У дверей Перекусихина с полупочтительной, полуфамильярной улыбкой, с ямочками на ярко нарумяненных толстых щечках, похожих на зад младенца, запачканных брусничным вареньем.

Эрих Федорович был истинным бардом Царского. Сын царскосельского кондитера, ставший незаурядным критиком, художником, искусствоведом, издателем, навсегда сохранил любовь к "Городу муз" и ко всем, кто там жил, творил, учился. Говорят, что он сухой, холодный, даже недоброжелательный. Не знаю. Я этого никогда не чувствовала. Он не всех принимал в свой круг, но те, кто становились его друзьями, видели и знали только веселого, заботливого, обязательного Эриха Федоровича.

В тот день Голлербах был особенно обаятелен. После осмотра дворца и флигеля, где когда-то находился лицей, мы отправились бродить по аллеям, останавливаясь у опустелых павильонов, у памятников. Говорил один Эрих Федорович. Мы внимали ему, стараясь не пропустить ни одного слова. В какой-то момент, когда я невзначай взглянула на Сергея Васильевича, мне вдруг показалось, что он прощается с Царским. Я прогнала эту мысль. Но позже оказалось, что интуиция не обманула меня. Так оно и случилось. Чехнин уехал с выставкой и уже не вернулся на Родину. Потом, правда, доходили до меня какие-то слухи, что он просил разрешения вернуться, но...

Выставка в Париже прошла неудачно. Рассказывали мне об этом Рене Рудольфовна Михайловская. (Она ездила в Париж на следующий год.) Во-первых, неудачно было выбрано помещение: полутемные небольшие залы галереи "Жирондель" в торговых рядах колоннады Пале-Рояля. Да и само сочетание плаката и фарфора, по-моему, неразумно. Особого резонанса выставка не вызвала, но кое-какие заказы завод все же получил.

То, теперь далекое, посещение Царского Села навсегда осталось в моей памяти, и сегодняшнее известие о его разрушении принесло еще одну тяжелую душевную рану...

Дома холодно. Завтра обещали достать маленькую "буржуйку" - старую подругу времени революции. Елена получает обед в столовой Союза писателей. Приносит домой в кастрюльках. Говорят, что эвакуация несколько откладывается. В первую очередь вывозят детей. Трагедии расставаний родителей с малышами - увидят ли когда-нибудь друг друга?

Совершенно изматывают артиллерийские налеты. По три-четыре раза в день. И бессонные ночи при бомбежках. Только нельзя распускаться. Нельзя падать духом. Надо держаться. Быть всем вместе.

Сегодня была в комиссии по эвакуации. Объявили: "Ждите, когда вызовут. В первую очередь отправляем детей и стариков." Стоявшие в очереди выслушивали отказы спокойно, без протестов, согласно кивая в ответ.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Re: Если бы Наталья Данько вела дневник...
Сообщениеlorik » 12.02.2012, 20:36 
Не в сети
Авторитетный человек

Зарегистрирован: 13.11.2010, 17:37
Сообщения: 455
Страна: Незалежна
Город: Столица
Поблагодарили: 38 раз.
27 сентября. Суббота. Наступление фашистов остановлено. Теперь, может, скоро начнется наше контрнаступление...

Из-за бомбежек вечерние концерты и спектакли начинаются теперь в пять часов, а по воскресеньям - в четыре.

Сегодня многое, очень многое напоминает мне трудный 1919 год. Наступление Юденича, тревожные заголовки в газетах, призывные плакаты, всеобщая мобилизация. Тогда, в 1919-м вверх по Неве, неподалеку от завода, встал на якорь эсминец "Самсон". Теперь на этом же месте, как мне рассказывали, стоит эсминец "Свирепый".

Начиналась инфляция и надвигался голод. Я тогда получала около тысячи рублей в месяц, а кусок мыла на рынке стоил 250 рублей, фунт соли - 350. Лена недавно нашла свои старые записи. Оказывается, за весь 1919-й мы съели всего полфунта масла и выпили только литр молока. И ничего. Выжили, не погибли. Правда, тогда не было этих бомбежек. Да и мы сами были помоложе.

Главное - никогда не раскисать, не поддаваться панике. Всегда оставаться человеком.
Когда голод в Петрограде стал резко ощутим, мы объявили в доме запрет на все разговоры о мясе, крупе, молоке. Вообще о еде. Разрешалось беседовать о художественных выставках, спектаклях, книгах. И еще мы рассуждали о будущем. Обязательно радостном, справедливом, добром.

В тот 1919 год я все реже и реже стала посещать дом Василия Васильевича. В семье, где всегда царило веселье, жизнелюбие, теперь стало как-то тягостно от постоянных разговоров о болезнях, о трудностях подлинных и мнимых. Вдруг Кузнецовы решили уехать из голодающего Петрограда на Волгу, в Саратовскую губернию. Больше Василий Васильевич на завод не вернулся. В Поволжье у него совсем отнялись ноги, а в 1923 году он скончался. Я всегда с благодарностью буду его помнить: именно с его помощью я нашла свой путь в искусстве фарфора.

За несколько месяцев до отъезда Кузнецов вылепил фигуру красногвардейца: рабочий с красной повязкой на рукаве стоит около уличной тумбы, опираясь на винтовку. Работа понравилась всем. Это была первая революционная скульптура в истори русского фарфора. Именно она "подсказала" мне тему следующей работы.

Если Кузнецов создал символ революционного города, то следует создать образ революционного крестьянина. Так родился мой "Партизан в походе" - молодой парень в полушубке, с винтовкой за спиной упрямо шагает по снежным сугробам.

Меня поздравляли. Меня хвалили. А я, счастливая, думала о последующих работах.

Партизан был показан на Первой выставке советского фарфора. Она открылась днем третьего августа 1919 года в помещении петроградского отдела ИЗО Наркомпроса, на Исаакиевской площади. Выставка размещалась в двух залах. Прямо перед входом висел на стене лозунг: "Да здравствует художественный труд!" Под ним на постаменте стоял бюст Карла Маркса работы В. В. Кузнецова. На стендах и в шкафах разложили и расставили почти две тысячи работ.

Три раза в неделю мастера завода рассказывали посетителям о своей работе, а раз в неделю читали лекции лучшие специалисты. За шестьдесят дней выставку посетили десятки тысяч человек. О ней писали в газетах. Выпустили даже небольшой каталог. (Кто-то у меня выпросил его посмотреть, да так и не отдал.)

Перед самым закрытием выставку посетили представители Киевского военного комиссариата. Они решили отобрать новый советский фарфор для награждения отличившихся солдат и командиров. Вместе с ярко расписанными тарелками с портретами Ленина и революционными лозунгами отобрали и моего "Партизана". Удивительный пример, когда произведением искусства награждают отличившегося воина.

Пожалуй, только после выставки я впервые четко осознала свою цель, свое призвание как художника.

Искусство фарфора - искусство камерное, бытовое. Изящная, красивая фигурка призвана украсить дом, радовать взор. Ей противопоказаны излишняя символика и композиционная усложненность. Она должна "читаться" с первого взгляда, не требуя глубокого анализа. В этом ее главное отличие от скульптуры станковой. Сюжет фарфоровой фигурки должен быть понятен, а может, даже известен ее владельцу. И если я хочу работать для народа, то мои фарфоровые "герои" должны быть понятны людям, хорошо знакомы им. Повседневная жизнь, улица, люди - вот что должно стать темой моих работ. И мне, свидетелю новой эпохи, захотелось создать свою особую летопись из материала хрупкого, но вместе с тем прочного, нарядного своей белизной и блеском - из фарфора. Летопись - портретную галерею моих современников, представителей всех слоев общества. Задача трудная, но интересная. Я благодарна Эриху Федоровичу за его мысль, что на первый взгляд революция и фарфор как будто имеют мало точек соприкосновения. И тем не менее фарфор подобно многим другим видам декоративного искусства, оказался "зеркалом революции".

1 октября. Среда. Третье снижение продуктовых норм. Рабочим по 400 граммов хлеба в день. Всем остальным - по 200. Сообщения о нормах подписывает некий Андреенко. Хоть бы раз взглянуть на него. Какой он из себя?

Уже давно скучала без работы. Так хотелось лепить. Сегодня наконец решилась. У меня осталось немного пластилина. Фигурок на пять-шесть. Пусть они станут пластическим продолжением моего Дневника. Начала с "Девушки-зенитчицы". Она дочь моей "Милиционерки" - отважной петроградской женщины 1920 года в черной куртке, с красной повязкой на рукаве и винтовкой за спиной. Той самой "Милиционерки", что вместе с другими моими работами представляла наше искусство на первой советской выставке за границей, в Берлине, в 1922 году.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Ответить на тему  [ Сообщений: 6 ] 


Кто сейчас на форуме Совфарфор

Зарегистрированные пользователи: Yahoo [Bot]


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Copyright © 2010 sovfarfor.com Форум коллекционеров советского фарфора, антиквариата и предметов старины.